ФОТОГАЛЕРЕЯ
oblojka kniga
ОПРОС

Могут ли чиновники и депутаты лечиться за границей?

Показать результаты

Загрузка ... Загрузка ...

История Геннадия Кунгурова

Как долго вы любуетесь одной работой художника, когда приходите на выставку? Минуту, две, может, пять. Но, прежде чем появиться перед глазами зрителя, картина долгое время простояла на мольберте, создаваясь штрих за штрихом. На сотворение одной работы у художника могут уйти часы, дни и месяцы. А на то, чтобы стать настоящим мастером, уходит вся жизнь. Жизнь, почти целиком проведённая в мастерской.
"Мастерская для художника — это больше, чем дом", — так говорит Геннадий Кунгуров, известный приморский график и живописец. И может это подтвердить: когда бы вы ни пришли в его мастерскую — почти в любое время застанете его за работой.

- Геннадий, откуда вы черпаете вдохновение для работы?

- Я отовсюду его черпаю. Откуда можно.

- А бывает время, когда не хочется писать картины?

- Я его исключаю силовыми способами. Дело в том, что вдохновения как такового не бывает. Приведу грубый пример. Вы копали когда-нибудь картошку? Первые 15 минут тяжело, а потом раскопаешься — раз, уже противоположный забор, рядочек уже прошёл. Вот оно — наступает вдохновение. К каждой работе иногда тяжело подойти, не знаешь, с чего начать. Но начинаешь потихонечку и не замечаешь, как работа сама начинает тебя вести.

- Какие свои работы вы считаете лучшими?

- Каждый раз я считаю лучшими последние работы. Вообще художники, как правило, очень требовательны к себе, им сложно назвать какую-то работу самой лучшей. Самое лучшее, наверное, впереди.

- То есть идёт постоянное совершенствование…

- Да, конечно. Вот, например, я уже не хожу на выставки некоторых художников, потому что знаю, что они напишут. Нельзя их за это осуждать, просто они преданы какой-то одной теме. Но я ставлю другие задачи. Чтобы не только мне интересно было, но и зрителю. Чтобы он думал от выставки к выставке: "Что там Кунгуров опять наворочал, пойду-ка посмотрю". Поэтому я люблю много ездить, писать новые, совершенно незнакомые места. Стараюсь кидать себя в какие-то экстремальные ситуации. Если поеду, например, в Анисимовку, я знаю, какие краски взять с собой. А приехал на Байкал — и даже плакал от злости, не знал, с чего начать: свет не тот, воздух не тот. Начинаю, а потом: нет, это я Приморье пишу…… Переориентировать себя на новый пейзаж, на новую среду, на новый свет — это мне приносит удовольствие. И казалось бы: что мне ездить на Байкал? У меня ведь полно фотографий, иллюстраций неприморской местности, я ведь уже ездил до горного Алтая. Нет, пока художник сам не впечатлится от чего-либо, никого не впечатлит его работа. Все художники говорят мне: ты растёшь и растёшь. А я расту от того, что постоянно заставляю себя изменяться, я беру то, что имею, и добавляю то, что могу, новое…

- Вы начали заниматься живописью, будучи уже взрослым человеком, — в 26 лет. Что подтолкнуло вас к этому?

- Эта мечта у меня была с детства. Я, может быть, рисовал, как все дети, но всегда очень любил это занятие. Вырос в тайге, в глухой деревушке на Алтае. Отец у меня был егерем. И я благодарен ему, малограмотному, казалось бы, человеку, за то, что он выписывал журнал "Огонёк". А в "Огоньке" в то время всегда печатались репродукции картин русских художников. Я с таким удовольствием собирал их! Смотрел, например, шишкинские работы — и буквально жил в этих соснах. Потребность в искусстве тогда удовлетворялась, видимо, таким образом. Потом поступил в профтехучилище, на газоэлектросварщика. А там чертить очень много надо было и варить — это я тоже обожал. Оттуда никто не выпускался больше чем со вторым разрядом. Меня выпустили с четвёртым, что было показателем таланта в деле сварки. Потом, после службы в армии, пришёл на птицефабрику "Уссурийская" в Артёме, меня взяли туда электросварщиком и водителем. И однажды поручили сделать газету ко Дню шофёра — я и нарисовал. На следующий день все сбежались посмотреть на неё. Секретарь партийной организации посмотрела и говорит: "У нас художника нет, а у вас тут художник водителем работает!" Меня оставили на ставке водителя, но, кроме этого, я стал оформителем на птицефабрике. Я решил, что для того, чтобы этим заниматься, нужно это хорошо знать. И стал спрашивать у всех: где найти художника? Мне указали на Владимира Олейникова, он тоже тогда оформителем работал. Пришёл к нему, по стенкам посмотрел… В детстве-то я, когда репродукциями восхищался, думал, что художники — это небожители какие-то. А тут вот он: обычный, живой человек. Но очень талантливый. Помню как сейчас: он поставил какой-то чайничек, что-то ещё и попросил меня нарисовать натюрморт. Я тогда нарисовал всё это, а он говорит: "Какой у тебя глаз точный!". Так и стал моим первым учителем. После я окончил Хабаровское педучилище, художественно-графический факультет, и стал участвовать в профессиональных выставках. Сначала в нескольких краевых, потом на зональную две работы прошли. Телешев, художник, в ту пору бывший председателем Приморского союза художников, в интервью газете "Красное знамя" сказал: "В Артёме появился очень интересный молодой график Кунгуров". Дальиздат заинтересовался моей графикой. Попросили оформить книжечку. И я сделал обложку "Литературного Владивостока" к 60-летию освобождения Приморья. А когда сам увидел эту обложку, сразу понял: вот это моё. Так мне полиграфия понравилась! Сказал себе, что этому нужно по-настоящему хорошо научиться, и уехал в Москву, а там окончил Московский полиграфический институт.

- Почему вы отдаёте предпочтение именно графике?

- Дело в том, что у меня и живопись прекрасная была в то время, когда я учился в Хабаровске. Но живопись, которая должна быть в книге, — другая, плоскостная. И когда я учился в Москве, мне "сломали" живопись, но графика из меня там сделали. Способность к ней у меня, видимо, от природы. График должен уметь делать отбор, видеть чёрное и белое, ограничивать себя в палитре. Всегда говорю, что нет в природе лучше графики, чем птица сорока, моя самая любимая птица: её окрас — идеальный баланс белого и чёрного. Как график я вообще считаюсь весьма авторитетным художником в Приморском крае. Но и живопись тоже хочу до такой степени довести, потому что меня всегда стимулируют, говорят: "Графика мощнее". А поощрение во мне графика задевает живописца. То есть за мою руку равно "сражаются" и живопись, и графика.

- Вы ведь признанный мастер гравюры…

- Да,  когда я заканчивал уже учёбу в Москве, мне сказали: "Тебе надо гравюрой заниматься,  ты хорошо чувствуешь чёрный и белый цвета". Началось всё с Челюскинской дачи графиков. Что такое дача художников в советское время? Ты на два месяца туда приезжаешь на полное государственное обеспечение, тебя кормят четыре раза в день, выдают практически все материалы и маленькую мастерскую. Преподавателем был тогда Николай Иванович Калита, график. Он со всего Советского Союза набирал себе группу, вёл её два месяца, а потом отчитывался перед Союзом художников СССР о выполненной на даче работе художников. И вот я увидел объявление, что набирается группа, написал заявление. А к заявлению нужно было приложить какие-то гравюры, у меня же их не было. Тогда я взял свои графические листы, уменьшил их (в таком виде они похожи на гравюры) и отправил. И на меня пришёл вызов. Прочитал про гравюру, ксилографию, подробно узнал, что это, купил штихеля (это инструменты для нарезки гравюр). Приехал на дачу, Николай Иванович встретил,… а у меня ещё штихеля тупые, незаточенные, я даже не знал, как их затачивать. И тогда он понял, что я гравюрой не владею, и так разочарованно: "Ну ладно……" Но, слава богу, существует определённое художественное братство. Все окружили меня вниманием и заботой. Как я работал — я так в жизни никогда не работал! Не мог уснуть, работал денно и нощно. Я так старался овладеть гравюрой, что меня тогда всем ставили в пример. Как жадный птенец, поглощал всё, чему меня учили профессионалы. И первые шесть гравюр (японская любовная лирика) нарезал там. Меня за них сразу в Союз художников приняли.

- Геннадий, вы известны больше как график и живописец, но вас мало кто знает как театрального художника. Расскажите, как вы начали заниматься оформлением спектаклей.

- Вообще театр и книга — это два родственных вида искусства. Читая любую рукопись, делая книгу, я выступаю в роли и режиссёра, и сценариста, и художника. Я читаю текст, выстраиваю мизансцены, изучаю материальную культуру, например, Японии, то есть погружаюсь в материал достаточно глубоко. И от иллюстрации к иллюстрации вы смотрите книгу, как спектакль. Ефим Семёнович Звеняцкий когда-то ко мне как к книжнику обратился: сделать плакат к спектаклю. Потом я две книги сделал для театра им. Максима Горького, программки оформлял. И как-то он сказал: "Ну попробуй спектакль сделать". Я благодарен за то, что он дал мне попробовать себя ещё и в этой ипостаси.  В общей сложности работа нелёгкая. Чем она мне менее всего нравится: от задумки моей авторской мало что остаётся в конечном итоге. Не приносит такого удовлетворения, как другая работа.

- Вас не перестают приглашать для участия в международных выставках…

- Да, постоянно приходят письменные приглашения, но редко же участвую. Не так хочется, да и гравюру резать — глаза уже не те. И самое обидное, что это искусство сейчас не востребованно. У меня гравюр, может, за 200 с лишним, но никому они не нужны. А нарезать маленькую гравюрку — это по трудоёмкости всё равно что написать три-четыре холста.

- Экономический кризис как-то повлиял на вашу работу?

- К художникам очереди не стоят. Но художник каждый день, с утра и до вечера, сидит в мастерской и пашет. Кроме того, он должен заплатить за краски, за кисти, за подрамники, за холст. Потом съездить куда-нибудь, привезти впечатления, написать картины, зарамить (рамы сейчас очень дорогие стали)… И просто сидишь, как невеста на выданье. А купит кто картину — неизвестно. Было время, когда народ уже немножечко "оперился" и стал приобретать живопись. Сейчас люди опять как-то зажались, боятся, что дальше случится, не до живописи им, к сожалению. Но художник больше всех заинтересован в том, чтобы народ жил хорошо. Когда простой человек, сытый, сядет в своей квартире на дорогой диван, который может через два-три года выбросить, тогда и скажет, на пустую стенку глядя: "Пойду-ка я куплю живопись у художника, жив он ещё там?" К живописи больше тянутся простые люди. Бизнесмены чаще всего боятся, что их начнут раскручивать на картины. А простому человеку если понравится картина, я договариваюсь с ним, чтобы выплачивал постепенно её стоимость, и с удовольствием отдаю её, потому что вижу, что человеку действительно нужна эта живопись. И эта вещь, как и любая работа любого художника (особенно если это портрет) переживёт нас, уйдёт в будущее и никогда не потеряет своей ценности.

Время кризиса — для художников ничто по сравнению с той опасностью, которая появилась не так давно: изменился закон, и теперь мастерские не входят в объекты культуры, а значит муниципалитет должен избавиться от мастерских. А ведь лишить художника мастерской — всё равно что отрезать ему крылья. И не только художнику, но и всему искусству. Не будет художников — оскудеет и общество вообще, потому что художник сейчас встречается почти в любой сфере деятельности. Но несмотря на все трудности, Геннадий Кунгуров не унывает, продолжает работать и мечтать:

- Мне нравится искусство уникальной книги. Книга делается всего в нескольких экземплярах. То есть я мог бы отлить собственную бумагу, нарезать богатые гравюры, отпечатать, сделать фолианты, самому переплести книгу, сделать какие-нибудь интересные застёжки. Эта мечта идёт со мной всю жизнь. Но всякий художник, к сожалению, зависит от материального положения. А вообще в искусстве достижения, я думаю, совсем неполные. И надеюсь, что-то ещё создам, лучше, чем есть сейчас.

Ольга ТЕРЁХИНА,
студентка факультета журналистики ДВГУ.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники