ФОТОГАЛЕРЕЯ
kniga oblojka
ОПРОС

Могут ли чиновники и депутаты лечиться за границей?

Показать результаты

Загрузка ... Загрузка ...

На театральных подмостках Андрей Кончаловский считает себя новичком. При том что уже 20 лет ставит спектакли по всему миру. Предпочитает в основном отечественную классику. В частности, пьесы Чехова. Недавняя масштабная его работа — «Вишневый сад» в Театре им. Моссовета. Вместе с выпущенными ранее спектаклями «Дядя Ваня» и «Три сестры» она составила трилогию. Точнее, «трехчастную чеховскую симфонию», как называет ее он сам.

«Триптих» недавно впервые показали за пределами столицы, в Петербурге, где открылся театральный фестиваль «Балтийский дом». Корреспондент «РГ» воспользовалась случаем, чтобы поговорить с Андреем Сергеевичем.

Где кончается искусство

- Это замечательно, что есть такой фестиваль, — первым делом сказал Кончаловский. — Проводится он вопреки финансовым трудностям, которые у нас, людей творческих, всегда были и будут. Потому что без них искусство кончается и начинается рынок. Собственно, денег искусству всегда должно чуть-чуть не хватать. Тогда фантазия работает особенно хорошо.

- По принципу «голь на выдумки хитра»?

- Именно. Исстари театральные коллективы создавались людьми, которые готовы были сами заплатить, чтобы что-то поставить и где-то выступить. Бывали, конечно, у артистов покровители. Скажем, Медичи во Флоренции или французский «Король Солнце» — Людовик XIV. Но гораздо чаще артисты просто выходили на площадь и показывали, что умели, собирая затем шапкой по кругу «гонорар» у благодарной публики. Ничего постыдного в этом нет. Зато сразу было видно, кто чего стоит.

- Ставя одну за другой три пьесы Чехова с одними и теми же исполнителями, в одних и тех же декорациях, вы для себя загодя определили, что «на выходе» это непременно будет трилогия? И что ставить надо в том же порядке, как писал их сам Антон Павлович: «Дядя Ваня» — «Три сестры» -»Вишневый сад»?

- Когда приступал к работе над первой из этих трех пьес, о триптихе не думал. Это возникло позже, при постановке «Трех сестер». В какой-то момент задумался, почему автор написал их в такой последовательности? Пришел к выводу, что он каждый раз выходил на новый уровень ментальности российского общества. В «Дяде Ване» главной была проблема имения, «нужных» и «ненужных» дворян. В «Трех сестрах» проблема уже шире: в губернском городе с населением 200 тысяч нет ни одного человека, которому можно было бы подражать. Или хотя бы позавидовать. Речь, в сущности, о том, что в России существуют две нации: европейская и так называемая архаическая, и между ними всегда разрыв.

А в «Вишневом саде» Чехов думал, мне кажется, о том, что (и кто) приходит на смену уходящему и уходящим. Мечтал о буржуазии, которой у нас никогда не было. Как человек русский, умный и думающий, мог сказать о нашей уездной обывательской жизни словами одного из своих героев: «Ненавижу, презираю всей душой». Огромные расстояния. Грязь. Народ темный, грубый. Он прекрасно понимал трагедию провинции. Вряд ли думал об этом как социолог. Был в первую очередь великим художником, болеющим за свою страну. В 1903 году в разговоре с Буниным заметил: «Вот умрет Толстой, и все в России полетит к черту». Бунин уточнил: «Имеете в виду литературу?» — «И литературу тоже», — ответил Антон Павлович. То есть понимал и видел гораздо глубже, чем многие в российском обществе того времени.

- Вы поставили когда-то еще и его «Чайку» — в парижском «Одеоне», затем в том же Театре им. Моссовета. Не собираетесь восстановить ее, расширив пространство трилогии?

- «Чайку» можно, конечно, ставить еще и еще раз. Как и любую пьесу Чехова. Они всегда актуальны. Всегда откроешь что-то новое для себя, а значит, и для зрителя. Но нынешняя трилогия — это для меня уже законченное произведение.

Поставить вообще можно многое. Хотелось бы выразить свое отношение к великим загадкам. Времени, к сожалению, не хватает.

- Вас, наверное, часто спрашивают, почему беретесь за ту или иную пьесу, что хотите сказать своей новой работой?

- Знаете, я очень завидую музыкантам. Им никогда подобные вопросы не задают. Просто слушают музыку. Известно, что когда Толстого попросили кратко сказать, о чем его «Анна Каренина», он ответил: «Я не писал бы роман, если бы мог сказать кратко». Могу подписаться под этими словами. Понравилась пьеса, вот и поставил ее. Потому что вызывает у зрителя определенные чувства, он плачет или смеется, страдает, гневается или радуется. А чувства всегда современны. Идут от сердца, а не от головы. Для меня главное — волнует человека, пришедшего в театр, происходящее на сцене или нет. Если волнует, значит, попал «в точку», «работает» постановка.

Я как-то заметил, что зритель на моих спектаклях в Театре им. Моссовета первые минут 10-15 не может сообразить, где он находится. Не в том смысле, что актеры ходят по сцене без штанов или с автоматами Калашникова, тогда непонятно иное: где там Чехов? А с точки зрения восприятия. Вроде бы пришли на Чехова, а надо смеяться. К нему привыкли как к слишком серьезному, смертельно скучному драматургу. И монологи у него чересчур длинные. Но надо понимать, чьи в них мысли — автора или персонажа. И вот тут начинается самое интересное.

Антон Павлович имел четкое представление, каким должен быть его театр. Но объяснить это было сложно. Например, о Шарлотте в «Вишневом саде» написано: «комическая старуха». Как это сыграть? Он пишет Марии Лилиной, актрисе МХТ, что Шарлотта не какая-то там сумасшедшая. Она из жизни, упоминается в его записных книжках. Ставить сложно, рискованно, но увлекательно.

- У вас в спектакле эта дама вообще какая-то эксцентричная, чуть ли не на голове ходит.

- Каждый раз, глядя на нее, говорю себе: Антон Павлович, не сердитесь! Ваш «Вишневый сад» — это серьезный вызов режиссеру. Надо постараться, чтобы восприятие шло через чувство.

- Вы купировали какие-то монологи главных героев?

- Ни одного слова. У Чехова нет ничего лишнего. Много юмора, эксцентрики. Он писал, что в жизни все перемешано — высокое и низкое, смешное и трагичное. И когда на сцене один артист играет трагедию, другой клоунаду, третий мелодраму, то возникает странная на первый взгляд многогранность, которую кто-то, возможно, назовет отсутствием вкуса. А мне это нравится. Потому что жизнь именно такая — полижанровая! Я ставил «Вишневый сад» как комедию, пытаясь соотнести пьесу с тем, что происходило в жизни автора в момент первой постановки. Антон Павлович умирал. Для артистов, которые знали об этом, это драма, слезы. А он хотел уйти весело. Он еще в 1896 году написал: «Я умру через пять лет». Все знал о своей болезни. Но прошло пять лет, шесть, а он живет. Надо постараться понять человека, к тому же медика, который пережил свои мрачные прогнозы. Тогда поймешь, в чем его сарказм и веселье.

- Вы как-то сказали, что в кино каждый раз «заново себя придумываете» как режессер. А в театре?

- В театре я до сих пор новичок. На подмостках всего 20 лет. А в кино — 55. Вот эти 30 лет разницы важны. В театре у меня хорошая энергия заблуждения. И богатые возможности для того, чтобы придумывать.

- На спектаклях своих коллег бываете? Какие-то идеи для своих работ заимствуете?

- Конечно, и бываю, и заимствую. Как без этого? В основном, правда, это мои зарубежные коллеги. С российскими сложнее. Из отечественных мастеров современен, волнует Георгий Товстоногов…

- …Которого уже 27 лет как нет на нашей Земле…

- И тем не менее.

- Во времена Антона Павловича Петербург был столицей России. Не странно ли, что его героини из «Трех сестер» мечтают «В Москву! В Москву!», а не в европейский Питер?

- Почему не в Петербург? Так его тут невзлюбили, провалив гениальную «Чайку». Как до этого невзлюбили Чайковского. А после — Кончаловского. Имею в виду художника Петра Петровича, моего деда. Конфликт между европейским Петербургом и архаичной Москвой существовал всегда, с первых лет появления Северной столицы. И всегда будет.

Людмила БЕЗРУКОВА,
«Российская газета».

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники