ФОТОГАЛЕРЕЯ
oblojka kniga
ОПРОС

Могут ли чиновники и депутаты лечиться за границей?

Показать результаты

Загрузка ... Загрузка ...

От редакции. «Чтобы не плакать, потерявши» — так назывался материал Владимира Тыцких, опубликованный в нашей газете («Утро России» №23, 1 апреля 2017 г), посвящённый памяти художника Джона Кудрявцева и судьбе его мастерской, которой угрожает уничтожение. Мы искали поддержки читателей, но, сказать честно, не ждали, что она будет такой широкой и окажется столь оперативной и убедительной. Уже сегодня редакция получила отклики из Владивостока и Лесозаводска, из Москвы и подмосковного посёлка Богородское, из Читы и Севастополя… Это удивительно для нашего равнодушного или, может быть, напуганного времени, когда простые граждане чувствуют себя глобально беспомощными перед чёрствостью и произволом бюрократии. Тем более это является безусловным доказательством признания заслуг художника Кудрявцева, свидетельствует о его вкладе в отечественную культуру, настоятельно требует сбережения его творческого наследия и памяти.

Очень хочется надеяться, что у нас отпадёт необходимость публиковать все полученные письма-отклики, что сегодняшнее коллективное обращение читателей «Утра России»к руководству Владивостока будет, наконец, услышано. Из редакционной почты мы выбрали для печати лишь небольшую часть материалов. Письмо писателя из Читы Олега Петрова пришло первым в ответ на статью «Чтобы не плакать, потерявши». Эссе кандидата филологических наук, доцента кафедры теологии и религиоведения ДвФу, члена Союза писателей России и русского Пен-центра Всемирной ассоциации писателей Юрия Кабанкова написано сразу, как Юрий Николаевич узнал о кончине художника. Автор не думал о публикации. Доброе слово памяти Джона Кудрявцева продиктовано сердцем и обращено к близким друзьям. Но, может быть, оно позволит администрации Владивостока увидеть Джона Кудрявцева, так сказать, в полный рост и поспособствует принятию достойных мер для сбережения мастерской художника. А представленные здесь выдержки из обращений граждан в мэрию рассчитаны на то, что они будут прочитаны в руководящих кабинетах заново и станут не поводом для формальных отписок, но основанием для доброго дела.

Умер Джон Кудрявцев, истинный художник — во всём. Многие имели возможность взглянуть на мир его глазами — глазами ребёнка. Поскольку истинный художник — ребёнок: не взрослеет, не трезвеет, не умирает. Господь взял его к Себе из его «хижины», которая известна всему Владивостоку, о которой Саша Куликов писал:

Дом у Джона — сам себе поэт:
Дверь толкнёшь из комнаты в прихожую,
А прихожей, собственно, и нет -
Сразу улица с брусчаткой и прохожими.
Здесь, чтобы не делать лишний крюк,
Вниз на Пушкинскую люди ходят часто.
Говорят, здесь мог Давил Бурлюк
Жить в 20-х в меблирашках частных.
А теперь живёт Кудрявцев Джон,
График и философ по натуре.
Вот сидит передо мною он,
Кофе пьёт и сигарету курит.
С бородищей, словно божество
Созданных и собранных предметов…
Дверь толкну — в прихожей у него
Город, море, звёзды и планеты.

Очень хочется думать, что Джон перешёл в иной мир во сне — «безболезненно и непостыдно».

Иногда мы пересекались с ним в храме Успения Божией Матери, куда от его хижины спуститься — два шага. Обнимались между двумя службами: я — после утренней ранней, он — на вторую утреннюю… Господь любит таких — нетребовательных «к жизни». Потому и люди их любят; у него не было врагов и недоброжелателей (ну, разве полтора экземпляра бесноватых профессиональных кляузников, коих корёжило, например, что он переименовал себя когда-то из Жени в Джона). На тему Смерти и Успения мы говорили с ним «на поприще» Успенского храма как раз в празднование Успения Пресвятой Богородицы, когда я показал ему своё недавнее, августовское стихотворение. Хотелось бы, всё же, думать, что не смерть его посетила, а вот — некое высокое успение…

Спящий похож на мёртвого.
Мёртвый похож на спящего.
Время, как свиток, свёрнуто,
время, во мглу летящее.
Мёртвый — от плоти спящего.
Солнце встаёт слепящее.
Спящий похож на облако,
сквозь тишину летящее.
Сердце само, как облако,
как наливное яблоко,
вспять от земли летящее -
будто дыра свистящая…
…Маленькая тростинка,
жалобная пластинка -
Божьего ока прячется,
здесь побывав, расплачется.
Глиняная мелодия,
свет, в листве шелестящий,
флейта моя двойная,
есть ли она — иная?..

В среду зашёл в Успенский храм, поставил свечу, помолился, набрал в поллитровку освящённой воды… Служба справлялась, но в храме прихожан не было: день будний. И я подумал о Джоне, буквально: а где он сейчас? Зайти, что ли, проведать… Некогда — как всегда. А он уже и так был у Господа. Где ж нам знать пути Господни… А я ведь хотел показать ему черновик стихотворения, которое никак не мог закончить и где, может быть, и о нём, рабе Божием Джоне Кудрявцеве, Царство ему Небесное…

Боль отделяет ветхую плоть от света.
Бог отдаляет пляшущий свет от плоти.
Смерть удивляется каждый раз по-детски,
свет обнаружив под цитрусовой кожурою,
в этих пергаментных остекленевших дольках, -
свет невечерний, вырвавшийся наружу
из леденящей тьмы, из черной дыры квадрата, -
в солнце оранжевом, в иглах слепящей вьюги,
в этих случайных, тренькающих сосульках,
в этом цыплячьем шёлковом абажуре,
в шаре зеркальном, вспыхнувшем среди хвои,
в женщине, отражённой в этом зеркальном шаре,
так и застывшей — в лёгком полунаклоне
схвачена мёртвой хваткой дагерротипа…
…И удивляется — смерти не обнаружив,
и улыбается — как-то совсем по-детски,
запечатленная этим нетварным светом,
магниевой, мгновенной, небесной вспышкой.

И ещё «кусочек» текста, который сразу и «сам собой» высветился в памяти, как только мне сообщили эту печальную весть. Писал я тогда о смерти Василия Розанова в 1919 году, «смерти от внутреннего холода», но получилась какая-то скорбная универсалия… «…Это он так с холодеющей жизнью прощался: все чувства донельзя обнажаются, оболочка, как плева, истончается, иссыхает, испаряется, и вся наша бесценная «белково-кисельная основа» остаётся один на один с собой; и Божий мир входит в нас уже без спросу, «целиком и сразу», и пронзает, и обволакивает, и поглощает какой-то «мгновенно-длящейся» испепеляющей вспышкой — напрочь и навсегда, — и мы (всё-таки замедленно, как в кино) растворяемся в его леденящей, гулкой, басово гудящей сфере (центр которой, ты помнишь, находится везде, а окружность — нигде), в этом ничем не исчерпаемом, ослепительном безмолвии «Божественного мрака», — до последней, до судорожно-восторженной, сладостно затихающей, благодарственной, трепетной боли… И ангел кротости студил ему висок…»

Прости, Джон. Увидимся…

Юрий КАБАНКОВ.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники