ФОТОГАЛЕРЕЯ
oblojka kniga
ОПРОС

Могут ли чиновники и депутаты лечиться за границей?

Показать результаты

Загрузка ... Загрузка ...

В Отечестве нашем весенний месяц май навеки вечные останется символом Великой Победы 1945-го года, которую добыл миру советский народ в четырехлетней смертельной схватке с фашизмом. Студия «Паруса», «Приморская лира», конечно, не могли пройти мимо праздника со слезами на глазах, каким для наших отцов и дедов, для всех нас, их наследников и продолжателей, стало 9 Мая.

Военная тема, тема защиты Родины, по-особому близка дальневосточникам. Край наш — рубежный. Здесь стоят на постах воины-армейцы, несут вахту моряки, берегут покой родной земли пограничники. И литература здесь в значительной мере является, образно говоря, литературой в погонах. Подтверждение этому мы находим в творчестве всех поколений писателей-приморцев.

Ровно 20 лет назад, в 1998 году, во Владивостоке в издательстве «Уссури» вышла антология «Сто лет поэзии Приморья». Книга, сразу ставшая раритетом, объединила под одной обложкой 137 авторов, чьи стихи в течение века составляли поэтическую примориану. Трое из них — Александр Артёмов, Вячеслав Афанасьев и Георгий Корешов — могли бы войти в плеяду поэ-тов-фронтовиков, сказавших своё слово о войне и Победе. Но с войны не вернулись.

Александр Александрович Артёмов родился 14 июня 1912 г. в селе Фрол Московской области. В детстве жил на Рязанщине, в селе Спас-Клепики, где в своё время учился Сергей Есенин. В 1934 г. призван на военную службу в Приморье. Уволившись в запас, остался во Владивостоке. Работал в газете «На боевой вахте» политуправления морских сил Дальнего Востока (впоследствии «Боевая вахта). В 1939 г. поступил в Литературный институт им. Горького. В течение трёх лет выпустил три сборника стихов: «Тихий океан» (1939 г.), «Победители» (1940 г.), «Атакующее слово» (1941 г.) С начала Великой Отечественной — на фронте: участвовал в обороне Москвы. Погиб под Сталинградом 27 мая 1942 года.

Вячеслав Николаевич Афанасьев родился 28 сентября 1903 г. в Тамбове. В 1924 г. по комсомольскому призыву приехал на берега Тихого океана. Работал на Сучанском руднике. Во Владивостоке с 1925 по 1928 гг. учился на Восточном факультете Дальневосточного университета. В 1929 г. призван в Красную армию. Служил в Благовещенске, после службы работал в газете «Амурская правда». Потом был Хабаровск (краевой отдел ТАСС, газета «Тихоокеанская звезда») С 1932 г. — снова во Владивостоке. Руководил литобъединением при газете «Красное знамя». В 1934 г. принят в Союз писателей СССР. Автор поэтических книг «Восток» (1935 г.), «Стихи» (1938 г.), «Приморье» (1939 г.) На фронт ушёл добровольцем. Участник обороны Москвы. В декабре 1941 г. попал с полком в окружение, раненым взят немцами в плен. Бежал. Сражался в партизанском отряде «За Родину». Весной 1943 г. партизаны воссоединились с Красной армией. В боях под Смоленском В. Афанасьев получает тяжёлое ранение. Умер (сентябрь 1943 г.) во фронтовом госпитале.

Георгий Михайлович Корешов родился 14 сентября 1913 г. во Владивостоке в семье русского офицера. Отец погиб в Первую мировую войну. Мать работала библиотекарем в ДВПИ. Окончил семь классов школы № 9. Был матросом, корреспондентом газет и радио. Рассказы, очерки, стихи печатал в газетной периодике, в журналах «На рубеже» («Дальний Восток»), «Молодая гвардия», «Будущая Сибирь», в альманахе «Советское Приморье». На фронт ушёл добровольцем. Воевал автоматчиком в особом батальоне морской пехоты. Оборонял Москву. Затем — на Сталинградском фронте. Ранен в боях за Ростов. Умер во фронтовом госпитале в станице Орловской Ростовской области 26 мая 1943 года.

Поэты предчувствовали близкую войну, знали, что им придётся с оружием в руках защищать свободу родной земли, и были к этому готовы. Свидетельство тому — их стихотворения, которые мы сегодня публикуем.

Автор очерка «Они уйдут незаметно» представляет другое, уже послевоенное, поколение. Как все её сверстники, Эльвира Кочеткова узнала о войне, что называется, из первых уст. Отец будущей писательницы, офицер Василий Кочетков не погиб в бою, но вернулся с фронта на Русский остров с раной, не зажившей до конца жизни. Пронзительный рассказ дочери публиковался в Москве и Санкт-Петербурге и принёс ей звание лауреата журнала «Пограничник». Последний факт — исключительный. Журнал печатает произведения о защитниках границы, авторами которых являются сами пограничники или люди, связанные с ними жизнью и творчеством. Эльвира Васильевна не принадлежит ни к тем, ни к другим. Тем не менее «Пограничник» не только опубликовал её воспоминания об отце, но объявил её лучшим автором года. Несколько раз напечатанный там и тут книжно-журнальный вариант очерка для газеты не подходит. Автору пришлось его значительно сократить и переработать, так что «Приморская лира» предлагает читателям познакомиться практически с новым произведением Эльвиры Кочетковой.

Эльвира КОЧЕТКОВА

ОНИ УЙДУТ НЕЗАМЕТНО

В гостиной неспешно шаркают по ковру стареньким веником. Это не спит отец. У него сегодня выходной. Сползая с высокой кровати и не сразу попав тёплыми ногами в стоптанные тапочки, бегу к нему улыбнуться, а потом — умываться.

Какая холодная вода в нашем кране! Сразу просыпаешься и, вопреки простуде, прыгаешь по квартире, огромной и неисчерпаемой со всеми её закутками. Я знаю, где лежат разные штучки. По просьбе отца быстро нахожу любую, к великому его изумлению и моему веселью. В шкафчике с резными дверками притаились конфеты. Притаились от меня. Но их уже мало… На подоконник присел воробей. Надо бы поделиться с ним колбасой. А птицу с красной грудкой я ещё не знаю. Побегу посоветуюсь.

Стоп! Здесь надо затормозить. За этим порожком — комната отца, где должно быть сейчас очень чисто, потому что он делает себе перевязку. Можно только тихонько подойти и, почти не дыша, заглянуть в жуткую пещерку, уходящую в кость на ноге, ниже колена. Это фронтовая рана. Говорят, была война, и мой отец воевал. Как это странно: война. И почему рана открылась, не желая заживать? У меня же заросли все разбитые коленки!

Редкими днями видимое нутро раны выглядит сухим и розовеющим. Тогда мы тихо радуемся: зарастает! Но через некоторое время что-то в организме бунтует, повязка опять мокнет, а лицо отца грустнеет.

Сегодня его брови немного сошлись над медленными серыми глазами. Мне понятно — дела нехороши… Из бутыльков освобождаются резкие запахи. Я старательно держу пинцет с кусочком ваты и удивляюсь, как в полости ноги пенится и шипит налитая отцом жидкость. Наконец, рана заглатывает тампон со свежим лекарством, и чистая спираль бинта прячет беду. До вечера. Изо дня в день. Много лет подряд.

За окном кружит снег. Я радуюсь, прилепив нос к стеклу и выжидая момент, когда удастся незаметно высунуться в маленькую форточку за глотком чистого зимнего воздуха, быстро её закрыть и не свалиться с табуретки. На звук хлопнувшей створки тут же повернёт преданную морду цепной пёс, надеясь на лесную прогулку. Рядом с ним во дворе разлеглась до лета недоделанная отцом лодка. Кверху килем, ожидая спуска на воду, походя на странную белую рыбу. Весной мы будем конопатить щели в её округлых ребристых боках, прокрашивая ярко оранжевой краской. А потом лодка станет серой, похожей на все настоящие корабли. Я поймаю свою первую краснопёрку и уже никогда этого не забуду!

Отец, похоже, смотрит сквозь хлопья, заглядывая в глаза небу. Предчувствует: усердная зимняя ночь изваяет такие сугробы, из которых не так-то просто будет выбраться. А уж на больной несгибающейся ноге — попробуй пройди.

Но я-то знаю, завтра ровно в шесть часов красивый низкий голос обратится к сонным обитателям квартир с простыми и знакомыми словами: «Доброе утро, товарищи. Говорит радиоузел Дома офицеров…»

…Постепенно я узнала, что скрывается под словом «война», и как эта война пришла в жизнь отца. Его последнее безмятежное лето, ни о чём не ведая, наступило в назначенные небесной канцелярией сроки, туманя по утрам остров и радуя дневным солнышком. Море уже заманивало детвору плюхаться с замиранием сердца со старенького покосившегося пирса. Мальчишки с улицы Экипажной готовились к футбольному матчу со сверстниками с Подножья. Стадион, исхлёстанный по весне дождями, плотно окружила молодая зелёная трава, в которой иногда можно было увидеть длинноногую серую цаплю, вытянувшую тонкую шею.

По лесу, по склонам и полянкам вокруг деревянного домика, построенного моим дедом, бродила непрерывно жующая бурёнка с томными миндальными глазами, шевеля влажными ноздрями и позванивая колокольчиком.

В тот день в домике бабушка со своими дочерьми пекла пироги, варила щи с крапивой и колдовала ещё над чем-то особенным. У моего отца — день рождения. Ему восемнадцать. На улице за столом, притулившимся к стене с двумя крохотными оконцами, уместилась большая семья. Бабушка, потерявшая недавно мужа и вдруг располневшая от какого-то нездоровья, радовалась детям, собравшимся вокруг неё — хлопотливой и сердобольной. Гуляли долго, до яркой луны, под тягучие песни да вой собак.

А потом уже долго не гуляли… Через шесть дней началась война.

Бабушка по одному отрывала от себя сыновей. Молилась перед образами. Отец ушёл третьим.

Длинный состав, вихляя и громыхая, приближался к Курску. Колёса, вздрагивая на стыках, выбивали один и тот же бесконечно повторяющийся аккорд, на который упрямо ложились тревожные мысли.

На краткосрочных военных курсах мальчишка с Русского острова превратился в младшего лейтенанта и получил в подчинение взвод автоматчиков из бывших заключённых. Научился мало спать, быстро окапываться, узнавать по глазам страх — и не брать в разведку. А вот чуять выстрел…

Сегодня опять наступление. Но природа об этом не знает. Солнышко ласково заглядывает в глаза, щебечет птаха, а облака — ну точно как на родине, на маленьком далёком острове в Японском море! Отец вылез из окопа, присел на краю, закурил. Вместе с дымом вдохнул воспоминания. Как там «избушка на курьих ножках»?..

Посреди забытья куда-то рванулось небо. Тело глухо ударилось о дно траншеи. Нога, которая миг назад упиралась в бруствер, взмокла от горячей крови, наполняясь немыслимой болью. Заныло плечо: на рукаве окровавленные клочья. «Мама…» Так захотелось к ней прижаться… Кто-то перевязал наскоро, устроил поудобней. Взвод поднялся в атаку без командира. Молодое тело, развороченное в двух местах осколками снаряда, не подчинялось, стало чужим. Сознание туманилось, уходило -возвращалось на краткие мгновения и уходило снова. Начался новый отсчёт времени — сколько терпеть, сколько ждать. Успеют ли?..

Очнулся, и тут же вернулась боль. В свете операционной плывут усталые глаза хирурга. Прищуренный взгляд изучает рану на ноге: «Лучше бы, конечно, ампутировать…» — резанул тихий голос. Хирург внимательно, почти по-отечески, заглядывает в обескровленное лицо молодого бойца. «Ты как, дружок? Отрежем — и будешь жить. Ведь гангрена…» Вчерашний мальчишка, любимец местной футбольной публики, удивлявший стадион виртуозными пенальти, собрав последние силы, дрожащими губами выдохнул грудное «нет» и опять потерял сознание.

Он не знал, сколько времени боролись врачи. Когда очнулся, первым делом проверил ногу — на месте! Едва опять не потерял сознание. От радости — сильной, безудержной, какой не знал никогда.

А дальше — дни и ночи: сутки, недели, месяцы. Дорога с фронта до госпиталей изнуряла: машины, вагоны, носилки. Он почти забыл, как жил без боли. Наконец — город Баку. Последний госпиталь, окончательно вернувший к жизни и поставивший точку в военной биографии. Неоднократные операции, перевязки и… добрые заботливые руки, которые невозможно забыть.

Отец хорошо узнавал эти неторопливые руки медицинской сестрички, старавшиеся изо дня в день не причинять боли. Уставшее тело, наконец, начало оживать и хотеть двигаться. В одно прекрасное утро несмелый солнечный свет как-то по-особому упал на девичье лицо с двумя кокетливыми ямочками на щеках. Лейтенант вдруг разглядел, каким красивым бантиком сложены её улыбчивые губы и как непредсказуемо растекается по щекам румянец во время перевязки.

В какой-то момент он понял, что ждёт. Ждёт, когда скрипнет тоненько дверь и в проёме её появится стройная невысокая фигурка, ненавязчиво обхваченная всегда чистым халатиком. Ждёт, чтобы услышать голос, в котором переливаются самые красивые на свете звуки, и увидеть большие сострадательные глаза, в которых теряется время.

…Она закончила перевязку и заботливо укрыла раненого одеялом. Его рука потянулась навстречу: «Иди сюда, Лида». Маленькая ладошка с тонкими стерильными пальчиками утонула в его большой, уже окрепшей ладони, не желающей разжиматься. Лида не противилась… Он увёз её с собой, от одного моря к другому, на свой маленький, но такой любимый остров. Повреждённая рука затянулась, сохранив неисчезающий узор шрамов. Нога зажила, затаив внутри себя пустоту от снаряда, и уже не сгибалась. В документах значилась инвалидность третьей группы.

…Скоро 9 мая. Я уже учусь в пятом классе. Отец приглашён в школу. Он входит в класс знакомой твёрдой походкой, слегка хромая на левую ногу. Его голос звучит ровно, привычно, и я начинаю дышать. На столе в вазочке наклонились красные гвоздики, будто прислушались. В эти минуты линия фронта проходит здесь, в тишине кабинета истории. Я почему-то вдруг вспоминаю далёкие вечера со сказками, а ещё о том, что сейчас у отца, под тканью парадного костюма, под бинтами саднит та самая рана…

…Приближается мой последний звонок. За ним экзамены и выпускной. На краю детства пытаюсь услышать своё сердце и куда-то шагнуть. Но это не самое трудное. Изнутри выжигает неодолимая грусть — отец опять лежит в госпитале. Но время уже не лечит.

На моё появление слегка шевельнулся, открыл глаза. Я ощущаю полную беспомощность. Задавив слёзы, прикасаюсь к ослабевшей, худой руке, говорю постороннее и верю в капельницу, из которой очень медленно что-то перетекает в отца. Завтра операция.

…Наконец, впустили. Под веками отца шевельнулись глазные яблоки. Ресницы медленно поднялись. Знакомые губы не дотянули улыбку. Жизнь, кажется, всё-таки возвращается. Смотрю со страхом. Там, где должна быть левая нога, — провал одеяла. Отец перехватывает взгляд. Это, наверное, страшно — первый раз проснуться и ощутить пустоту. «Ну вот и хорошо. Больше у тебя ничего не будет болеть», — протянула я.

…Костыли! Тулятся у кровати, время от времени гремят посреди ночи, за что-то цепляются днём, иногда скользят. Отец часто теряет равновесие, падает. Ждёт с надеждой изготовления первого протеза.

…Вот он! Новенький, телесного цвета, с мягким шерстяным чехлом для культи. Мы изучаем конструкцию. Сгибаем её в суставе… Тяжеловата…

Наконец, отец решается, надевает протез, пристёгивает ремни.

Ура! — первый шаг без костылей. С полчаса левый ботинок непослушно цепляет ковёр. Неживая нога выпрямляется в колене со своей скоростью — к этому надо приспособиться. Порожек пока не даётся. Но что-то не так. Отец отстёгивает «ногу», достаёт культю -шов покраснел, кровоточит. Давление поднялось — это видно по багровому лицу, по вспухшей на виске, пульсирующей жилке.

На сегодня хватит. В квартиру входит долгая тишина.

Много-много раз. Месяц за месяцем. Год, другой. Меняя протезы. Надеясь, что каждая новая конструкция будет лучше. Но всегда до боли. Часто до крови. Падая и поднимаясь. Снова падая.

…Всё! Без-на-дёж-но. В углах протезы. Под кроватью протезы. Покрыты пылью.

Постепенно мир сузился до квартиры и виду из окна. Жизнь превратилась в ожидание. Выходные — что-то вроде маленького праздника. Дети и внуки приезжают из города. А после — в опустевшей комнате у кровати ожидает большая горсть таблеток, на потолке — знакомая паутина трещин. Неделя — это очень долго. Это почти бес-ко-неч-ность.

…В день похорон свирепые крещенские морозы отступили, выпустив навстречу уходящей душе яркое солнце, вслед за которым поднялся в небо плач одинокой трубы, и полыхнули прощальные залпы.

Совсем чуть-чуть не успел до новой, благоухающей яблоневым цветом весны, до пятидесятого Дня победы.

…В небе над городом — гул турбин. В глазах сынишки — восторг! А в моих — застряли слепящие горючие слёзы. Я впервые не знаю, кому подарить цветы, и в каждом плохо передвигающемся человеке с медалями вижу отца.

Пройдёт совсем немного лет, и уже некому будет поклониться, не перед кем покаяться. Живые цветы достанутся ещё уцелевшим солдатским памятникам, молчаливому Вечному огню и холодным могильным плитам. Отгудит колокольный набат, отзвучит «Смуглянка», не растревожив своих героев. Розовощёкая детвора будет есть горячую солдатскую кашу, а кто-то пить фронтовые сто грамм в праздничном бутафорском гулянии, не почувствовав, что в какой-то момент тихо и незаметно ушёл с земли последний солдат Великой Отечественной…

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники