ФОТОГАЛЕРЕЯ
kniga oblojka
ОПРОС

Могут ли чиновники и депутаты лечиться за границей?

Показать результаты

Загрузка ... Загрузка ...

В октябре прошлого года в гостях у Общества изучения Амурского края побывал велопутешественник Анатолий Карпушкин. Три месяца на своем двухколесном «коне» он добирался из Удмуртии во Владивосток. Редкий по нынешним временам любитель и бескорыстный пропагандист литературы, Анатолий Павлович подружился с активом литературно-музыкально-художественной студии «Паруса». Он переправил на родину солидную коллекцию книг и журналов издательской программы «Народная книга». Издания, увидевшие свет на Дальнем Востоке, пополнили фонды местного музея и публичной библиотеки села Вавож, личные собрания самого спортсмена и его друзей-зем-ляков. Недавно в студию «Паруса» из Удмуртии пришла посылка: Анатолий Павлович прислал в дар друзьям-вла-дивостокцам интереснейшие книги. Среди них — вышедший в 2013 году в Ижевске тиражом всего в 100 экземпляров миниатюрный (книжки умещаются на ладони) двухтомник «Дневники участника Цусимского сражения 1905 года Савватеева Н.М.» И по форме, и по содержанию издание — редкостное!

В предисловии к «Дневникам» сказано: «…Николай Макарович родился в конце XIX века в городе Омутинске Глазовского уезда Вятской губернии (в настоящее время это Кировская область). Он всю жизнь вел дневники, записывал свои размышления и впечатления от путешествий, от встреч и от всей быстротекущей жизни.

Дневники представлены в редакции правнучки Николая Макаровича Ольги Александровны Ляпуновой, педагога, профессионального писателя, автора книг для детей. Стиль автора дневников сохранен.

Дневники Николая Макаровича Савватеева имеют несомненную историческую и литературную ценность, поэтому могут быть интересны филологам, историкам, краеведам, ученым». Двухтомничек потрясает каждой своей страницей! Он показывает, что приходят и уходят эпохи, меняются условия человеческого существования, но прежними остаются радости и беды, сохраняются и типы людей, и проблемы, которыми наполнена их жизнь. Студия «Паруса», как снова (в сентябре) начнет собираться в библиотеке Общества изучения Амурского края после летних каникул, вспомнит старинное, почти уже всеми забытое занятие — начнет громкие читки книги Савватеева. А сейчас перелистаем «Дневники» и, насколько хватит места в «Приморской лире», представим читателям фрагменты уникальной матросской хроники.

Знакомьтесь: матрос Саввптеев

Николай САВВАТЕЕВ: ОТ ПРИЗЫВА ДО ПРИСЯГИ.

НОВОБРАНЕЦ

…В конце октября 1897 года в Залазнинском заводе вытянул я жребий № 365. Этот мой несчастный жребий льготы мне не обещал. На второй день на приеме раздался голос комиссии: «Годен». Громом поразило меня. Хотелось рыдать, но что-то задерживало. Наконец хлынули горькие слезы. Я трясся от волнения, но скоро оправился и сказал, махнув рукой, «Ну, ладно!»

…Мать плакала и говорила:

-Живой ты у нас покойник, лучше бы маленький умер.

Должно быть, страшна казалась ей царская служба. Я же не выдерживал постоянных слёз матери и сестер, лишался дому. Мы с товарищами рекрутами куражились. То там, то сям катались на лошадях, запрягая тройку, орали песни, махали грудами связанных платков. Свои родные водили меня по гостям. Жизнь как будто была малина, но сердце ныло, ждало дня разлуки. Иной ночью я просыпался и долго думал о предстоящем неведомом, и тут не давала мне уснуть хороводная песня:

Во солдатушках да Жизнь привольная.

Они пьют, едят

Да всё готовое.

Носят платьица

Да всё казенные…

Тихо протянутая мной, она утешение мне не давала…

…Школу мы никто не посещали. Старшую дочь Анастасию отец учил тому, чему мог, сам тоже без школьной подготовки. Анастасия учила брата Георгия, теперь занимающего должность помощника магазинера магазина металлургического завода. Георгий — Михаила, назад тому два года вернувшегося с военной службы. Служил он в Твери в 8-м Гренадерском полку ротным каптенармусом. А Михаил — меня. Я на ученье шел туго, но все псалтыри и 50-й псалом знал наизусть. Писал недурно, но арифметики почти нам домашняя школа не дала, даже о таблице умножения понятия не имели, но цифры знали.

Отец уклонялся от школы по причинам:

1. Новшества Никона Патриарха.

2. Гонение старообрядцев.

3. Книги все были итожены подписями императора и его домом.

Отец в частности одобрял поступки Степана Разина. Вот почему мы, вся семья, остались без школы…

22 ноября рано утром я сидел за столом, последний раз пил чай. Все родные, старый и малый, были со мной… Все смотрели на меня как на покойника, со вздохом говорили:

- Бедняга!

Перед выходом из-за стола все залились слезами и даже наш брат солдат, что заставило и меня закрыться руками, не плакать, а просидеть так, пока всё успокоилось.

Мой крашеный сундучок с богатством: бельем, полотенцем, портянками, носками, варежками, иголочками, ниточками, носовыми платками с изречениями «люблю сердечно, дарю навечно» и т.д., с большими конфетами, дареными сестрами, был спущен в белый холщовый мешок. Мешок этот был с лямками, затягивающимися наверху, и с железным хомутом, на котором висел замок. На мешке красовались три вышитые сестрой Аграфеной буквы Н.М.С.

Выйдя из-за стола, я поклонился отцу и матери в ноги, прося их благословения, и тронулся в свой неведомый путь. Вспомнилось сновидение накануне призыва: нырковатая ухабистая дорога.

Я шел впереди. Около меня шли родители, сёстры Анастасия, Василиса, Аграфена, Марфа, Саня и Тоня, брат Михаил и родные. Тут же бежала и моя будущая жена, девочка шести лет. Тогда мы с ней свое будущее не ведали.

Шло множество народу, знакомых. Каждый хотел забежать вперед, еще посмотреть на человека, которого живым отправляют невесть куда.

- Увидимся, нет ли. Всяко бывает, — говорили провожающие.

Рыжко тянулся сзади, запряженный в дровни с большим коробком, наполненным сеном, тут же лежала и моя котомочка…

…Наконец и достигли горы Пещанской. Она находится в трёхвёрстном расстоянии от завода и каждый год обливается слезами. Это гора слёз.

Новобранцы, 12 человек, здесь все сошлись вместе. Около каждого — толпа людей. Здесь прощанье, слышались плач, рёв, песни под гармонь. Весь этот гам раздирал сердце на куски. Да, видно страшна была служба царю батюшке. Я простился с братьями и сестрами. Мы с мамой и отцом сели в коробок, и Рыжко наш потрусил в гору. Люди еще бежали за нами бегом, готовые куда угодно гнаться за дорогим им человеком. Я услышал крики:

- Прощай, братец, прощай, дорогой Коля!..

…Утром, еще до света, 23 ноября мы стали в

уездном городе Глазове. Отец бегал, искал квартиру, и, наконец, мы поместились в скромном уголке у старушки. Был согрет самовар, и мы с дороги пили чай.

Следующий день провел на поверке воинского начальника. …Сегодня сговаривал отца и мать ехать домой, знал, что мать страдает о семье, а отец беспокоится о работе… Вечером у нас было решено так: в случае отправки я сообщу родителям, и они приедут. Отец оставил мне четверть красного вина и сказал:

- Пей и грейся после дня. Не скучай. …Вечером возвратился я на квартиру с назначением на флот.

На Балтийский флот! Чего никогда и не дожидал и о флоте мало знал. Всего матросов у нас в заводе был только один Веселухин А.П., совершивший кругосветное плавание. Писал домой письмо, рука дрожала при мысли: «семь лет флота». Сердце заливало. Знал, что эта неожиданная цифра «7″ в родительский дом принесет печаль. Уезжая из дому, утешал сестер, обещал скоро вернуться. А теперь, теперь…

Вино, оставленное отцом, не пилось. Им угощал старушку. Она утешала меня, говорила:

- Всё пройдет, не заметишь.

28 ноября я и в партии 150 человек будущих моряков двигались гужом по Казанскому тракту. Со мной в подводе было трое таких же, как я, горемычных: Шутов С.Н. и двое с Песковского завода. Обоз тянулся в 39 лошадей, сытых, тяжелых лошадей. В первый день пути мы были молчаливы, редко с Шутовым перебрасывались словами. Он рассказывал о жене и ребенке Пашке. Итожили:

- Вот мы уже из каждого года по дню и убавили, и так день по дню будем убавлять.

На закате солнца проезжали деревню, в ней топились бани. И я мыслями ушел домой, думал:

- Пришел бы с работы, сходил в баню и пил бы чаёк в теплой избушке, а теперь, теперь…

Сразу остановилось дыхание.

Лошади шли всё тем же шагом, мы проезжали в день верст 25, редко когда 30. На ночлегах нам был приготовлен ужин, за который мы не платили… Погода была очень холодная. Наша одежда нас не спасала от холода. Мы бегали, шалели, боролись и, уставшие, падали на подводу. Ноги мои, правда, не ощущали холода, они покоились в черных с красными пятнышками валенках. Иной раз возчики запрягали с двух часов ночи. Были страшные холода. Постройки, огороды, лес, всё потрескивало. В выси горели звёзды. Нас мороз пощипывал так, что думали — замерзнем. Возчики наши, сытые, зазвонистые крестьяне, в черных полушубках, в добротных больших черных тулупах с широкими воротниками, шли не торопясь, рассуждая. В деревнях женщины выходили с калачами, ярушниками, квасом, подавали как нищим. Сначала было неловко принимать милостыню, но потом привыкли, научились благодарить, желали здоровья всем, и кормильцу и скотинушке-животинушке. Нужда заставляла нас быть нищими, домашние «попутнички» давно кончились, а за царскую трапезу садились один раз в сутки, деньги берегли вперед. Поэтому и не отказывались, где подадут, от подаяния.

Наконец, в тринадцатые сутки нашего пути, 11 декабря, мы завидели Казань…

…В Казани нас поместили в проходящей казарме, освещенной электрическим светом… На второй день мы с котомочками на плечах перешли Волгу и сели в красные «первоклассные» вагоны. В них было нас густо. В вагоне, где я поместился, не было ни печки, ни нар, ни скамеек, двери закрылись, и нам светили два оконца, высоко расположенные. По очереди мы смотрели в них и видели такие же вагоны. Скоро наш вагон толкнуло, мы пошатнулись, крестились, просили, чтобы не разбило. Поезд тащил нас в Москву, легендарную Москву.

Мы сидели на котомочках, временами смотрели в окно. Мимо нас мелькали столбы, леса, сёла, деревни. Я занялся мыслями о Москве. Она мне представлялась такой: в ней вечный праздник, люди нарядные, все богатые, никто не работает, нет воров, никто не ругается, звон каждый день, церквей сорок сороков.

ДВЕ СТОЛИЦЫ

Днем 13 декабря мы увидели Москву. С котомочками на плечах шагали мы по ней. Ломовые извозчики на грузных лошадях везли товары, снег, всё прочее, перекидывались словами извозчиков. Мальчишка стоял на панели, смотрел на новобранцев, топал ногой и покрикивал:

- Левой, левой, серые черти. Левой, серые бараны.

На пути нам попадались трубочисты, у стен

громадных домов стояли и сидели нищие, калеки на костылях…

Москва потеряла во мне свой облик, свою святость, свое величие, свое богатство и беспечность. Мы переночевали в Москве, увидели своих земляков — солдат Шубина и Власова.

14 декабря рано утром мы оставили Москву тоже в таких же вагонах, но уже с печкою и нарами. Картина в окнах мелькала та же, что и раньше.

Близок и Санкт-Петербург — град царя. Нашего пути уже 16-й день.

- В этом городе, городе царя и министров, нам, наконец, дадут приют, покой и сводят в баню, — так рассуждали усталые от непривычного и продолжительного пути новобранцы…

В три часа утра 15 декабря мы оставили Николаевский вокзал… Наконец, вышли на берег Фонтанки, впереди виднелся мост, за ним второй. Мы свернули влево и вошли во двор. Здесь остановились. Было четыре часа утра. Партионный, оставляя нас, сказал:

- Стойте и не расходитесь…

Ровно через четыре часа, то есть в 8 часов, явился партионный, скомандовал:

- Котомки взять. За мной шагом марш.

Мы вошли в другой двор, также заключенный в одно-двухэтажные здания. И мы снова стояли. Из здания валил пар. Я его принял за баню… «Парная» оказалась жилищем будущих слуг царя. Вот и Петербург, вот и покой и баня. Около стены лежали большие стопы грязных соломенных матрасов.

Через некоторое время нас ввели в «парной покой», в левый угол…

- Клади котомки!

На асфальтовом полу была сырость, грязь… С потолка капало, со стен текло, на полу была страшная сырость, в неровностях стояли лужи, ни лавок, ни скамеек, ничего, кроме серых стен да окон в улицу. Помещение было набито новобранцами, все толклись на ногах, кричали, свистели. Возились по сырому полу.

- Близ царя, близ и смерти. Вот и приходит смерть. Господи, куда ты меня привел. Вечером чухни выгнали нас во двор, оставили только некоторых на приборку… Со всего «эрмитажа» воду, грязь и всякий мусор лопатами, метелками гнали в угол и всё ушатами выносили во двор. Потом открыли окна и через них со двора подавали в спальню стылые, грязные матрасы. Там их расстилали по всему полу. И царский скот устремлялся бегом и падал на матрасы. Так уезд за уездом вбегали в конюшню, а больше было некуда.

Солдаты кричали:

- Ложись на бок!

Образовывался расклинок, в него задвигали еще уезд.

Мы, Глазовкий уезд, остались без приюта. В небесах сверкали звезды, было свежо. Мои валенки сделались колодками и стучали, и ноги зябли. По мне ходил мороз. Я весь день не ел. Всего трясло и волновало. Думал, что, наверное, умертвить нас сюда пригнали.

- Глазовский уезд, за нами!

И мы бежали по старым следам… Городская улица беспечно гуляла. Чакали по мостовым подковы, искрились о камни. Слышалось:

- Куда баранов погнали?

Слушаю и думаю: в обеих столицах кроме «чертей» и «баранов» другого мы ничего не слышали, вот мы и войско, вот мы и моряки, за что будем класть жизнь свою.

Слухи о войне с Японией дошли и до призывников.

После долгого пути по столице нас, баранов, ввели в лошадиный кавалерийский манеж, освещенный, с земляным полом. Закрыв дверь, солдаты оставили нас.

Посреди холодного манежа лежала большая груда ржавой соломы. Мы, усталые, ложились на нее спать, натянув поглубже шапки, подняв кто какие имел воротники, ноги вытянув из холодных валенок, руки засунув рукав в рукав. Жались друг к другу и засыпали. Но спали недолго, начинали пошевеливаться, крепче жаться, «дыдыкать», вставать, ходить по манежу, бегать, возиться, бороться. Пар валил от людей. Снова ложились и снова вставали, коротали длинную, бесконечную ночь. Знает ли царь, утопающий в роскоши, что неподалеку от него переносит страшные муки его будущее первоклассное морское войско. Это войско в недалеком будущем разойдется по всему Тихому океану, рассыплется по трём эскадрам и будет умирать за царя. Царь не знал ничего.

Утром открыли дверь манежа, и мы снова бежали посиневшие от холода, усталые, голодные, не выспавшиеся. И снова в ту же сырость. Котомочки наши лежали по-прежнему… Сырость в казармах была все та же… В 12 часов начинался обед. Столовая вмещала мало, люди на дворе стояли «в затылок», ожидали очереди. Так последние обедали уже в четвертом заходе.

Пища была такая: камень хлеб, чахоточные щи, в которых плавала крупа, и каша из распаренной неодернутой гречихи. В один из обедов мой товарищ Шутов из бака волок кусок мяса. Счастливец радовался, но скоро осекся, в куске мяса он увидел коготки, рассмотрел и увидел облезлую мышь..

…В такой обстановке мы прожили 46 дней. За этот период никто не завернул сюда, ни царь, ни князья, ни министры. Оказавшись в таком тяжелом положении, мы поняли высшие власти. И всё прежнее во мне изменилось…

И, наконец, 1 февраля. Мы со своими грязными котомочками двигались по столице во флотский экипаж. В нем мы недолго «повернулись». Нас назначили в Кронштадт…

На второй день, 2 февраля, мы были в морском чистом теплом манеже. Стояли по два. Проходило щеголеватое начальство, мелом писало на грудях наших цифры. Я имел цифру «2″, это означало 2-й флотский экипаж. Лейтенант объяснил мне, что будем в двухлетней школе минных машинистов…

Наконец мы подошли к воротам, над которыми красовалась надпись «Второй флотский экипаж Балтийского флота»… нам приказали достать белье и повели в городскую баню. После 73 дней всяческих лишений мы пришли из бани совершенно другими.

На следующий день, 3 февраля, нас разбили по ротам. Я угодил в команду броненосца «Адмирал Сенявин»…

ШПАНА И ДРУГИЕ

Не замедлили всех новобранцев экипажа после справки созвать в одну каморку. Сюда караульные матросы привели одного матроса, который обнажил «сиденье», лег низ лицом на скамейку. Матросы держали его голову и ноги. Ротный командир отсчитывал:

- Раз, два, …, сорок девять, пятьдесят, довольно.

При каждом счете розга одна по другой от первой до пятидесятой с протягом касалась тела матроса, который содрогался всем телом, но не издавал скорбного звука, закусив что-то зубами. При истязании врач смотрел пульс страдальца. Текла кровь из бедного тела. Мы с ужасом смотрели, и я думал: не всех ли по очереди так порют?

Потом я узнал, что телесное наказание получают матросы не все, а только матросы в разряде штрафованных. Они люди презренные — «шпана», в плавание они почти не берутся, им никакая служба не доверяется. Они настолько себя низко опускают, что иной раз и что попало пропивают, воруют у собратии, ничего не бракуют, даже мокрое белье с вешалок несут на «козье болото» (рынок)… эти люди не дорожат собой, им тюрьма — родное жилище, не брезгуют и каторгой.

Матросы попадают в разряд штрафованных по разным причинам: за воровство, драки, за «промот» казенного обмундирования. Их отдают под суд. Они отсиживают в тюрьме и после тюрьмы получают «высокое звание» разряда штрафованных — «шпаны». Очень редкие после тюрьмы идут на исправление, а большинство без конца повторяют преступления, несмотря на розги. Пребывание в тюрьме в срок службы не засчитывается, и так некоторые служат по десять лет, но не больше десяти…

…До присяги 28 марта мы, новобранцы, каждый день кроме праздников изучали строевое дело и на дворе в помещениях, и в морском манеже, иногда в присутствии высшего начальства во главе с главным командиром порта вице-адмиралом Казнаковым.

За этот период много пришлось выслушать от матросов разных рассказов о том, как они иногда сталкиваются с начальством, скандалят за пищу, переносят всякие испытания, качки, погрузки угля, тревог, бессонные ночи. Слышалось, как матросы ведут борьбу с ненавистным начальством и с большим одобрением относятся к адмиралу Макарову. После прихода в экипаж в первый же праздник пошел я самостоятельно в город и насмотрелся на всё кронштадтское. Матросы вели себя по-домашнему, мало отдавали честь офицерам. Были в городе пьяные матросы, сидели на лавочках… В домах терпимости матросы были дорогие гости, там они вытряхивали свои кармашки. У одного по две, по три на коленях вертелись красавицы, сжимая его шею, как удавы. Рояль безутешно наигрывал танцы. Матросы кружились. Сколько в этих домах живет затворниц на потеху кого придется! Юные затворницы начинают с первоклассных звучных домов — «Золотой якорь», «Новый свет» и постепенно переходят ниже, доходят до последнего дома — «мухиной батареи» и там становятся непригодными, устарелыми. И из него отпускаются на свободу, пробыв в таком труде лет 35. С большим стажем, без пенсии, они рассыпаются по низким номерам, баням и здесь имеют случайный небольшой заработок. И в конце — в ночлежные дома, на паперть. Становятся в затылок на участке раздачи милостыни (у собора), получают по 5 копеек. И этот их пятачок идет на похмелье у «казенки».

В Кронштадте приходилось наблюдать за большим потоком паломников к Иоанну Кронштадтскому. Простые люди со всей Русской земли в различном обмундировании, кафтанах, поддевках с котомочками бродят по Кронштадту, выслеживая Иоанна, чтобы от него получить благословение. Андреевский собор всегда имел этих паломников с больными и бесноватыми. Шли они с криками, воем и толкотней. Паломники считали себя счастливыми, что видели Иоанна.

Кронштадт и матросы были иного чувства. Босяки Кронштадта, ночлежники не давали прохода, проезда Иоанну, вытягивали подаяние. Иоанну без охраны жандармов по Кронштадту нельзя было ни пройти, ни проехать.

28 марта в Кронштадте было сухо, деревья начинали распускаться, весна давала чувство радости. В этот день мы, новобранцы, в «первосрочном» обмундировании, в убранном морском манеже в присутствии главного командира порта и экипажных командиров принимали присягу. Щеголеватое начальство в парадном, утопало в блеске золота и серебра. Оставили мы манеж уже не новобранцами, а молодыми матросами, в полном порядке расходились по экипажам. Улицы Кронштадта наполнялись публикой, которая осматривала своих будущих защитников.

Подошла Пасха.

Накануне этого дня матросы заботились, прежде всего, о спиртном. Пережигали сахар, спускали его в водку, изображая винные настойки, пичкали лимонные и апельсиновые корки, наводили вкусы… Приходили друг к другу, осматривали приготовления, но пока не пробовали. Оклеивали внутренние стенки своих шкафчиков, приводили всё в порядок и никак не могли перекоротать этот день и эту ночь. До появления утренней зари они уже совершат всё: успеют помолиться, напиться, повеселиться и, быть может, подраться и уснуть.

В 11 часов я и другие матросы, также молодые первосрочники, ушли в Богоявленскую церковь. Церковь горела от блеска. Публика была разодета. Воздух насыщен росным ладаном и другими курениями. Церковные запахи смешивались с запахами надушенной публики и ее ароматами.

Всё начатое кончилось. Мы возвращались к себе. Матросы поздравляли друг друга…

В 12 часов ночи фельдфебель вычитывал приказ командира порта. В нем упоминались именинники производства и повышения, и я в нем был помянут: «матрос 2-й статьи Савватеев переводится в судовые машинисты 2-й статьи»… меня атаковали товарищи, пришивали на левый рукав красный значок с изображением гребного вала и шестерни. После посадили меня на табуретку и стали поднимать к сводчатому потолку с криками «ура!» Я не мог понять, что со мною творится. После церемонии поздравления меня с царской милостью мы сели за свой подвесной столик и начали пасхальный ранний обед…

Подготовлено студией «Паруса» Общества изучения Амурского края.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники